Я не считаю, что красота спасет мир. Я считаю, что мир спасет кунсткамера Петра Великого. Уродство во всех его проявлениях мир спасет. А если честно, я вообще считаю, что нечего мир спасать – он сам себя спасать должен.
Как правило те, кто жаждет спасения мира красотой, обожают самовлюбленные стихи Пушкина, пронзительные до рези в ушах «Времена года» Вивальди, помпезную «Токкату и фугу ре-минор» Баха, и еще много чего Баха, можно сказать, почти всего Баха, кроме самых глубоких его произведений, не имеющих ничего общего с идеей спасения мира красотой. О радостно-шизофренической музыке Моцарта я вообще промолчу.
Также приверженцы красоты боготворят детей и щенков собак, особенно беспородных. Также им нравятся пуповины и послед, и вся атрибутика, связанная со вскармливанием грудью. Мне иногда кажется, что апофеозом, экстазом, пределом мечтаний спасителей мира является некая субстанция, находящаяся в постоянном движении, имеющем форму перетекания животворящей суспензии разноцветных витаминов и хитрых белков, из всеобъемлющей белесоватой, податливой груди, утыканной множеством сосков и сосцов, к жадно раскрытым губам и ртам с зубами и без зубов, алеющим и сосущим, посасывающим и отрыгивающим, и вновь припадающим, и через это постигающим и осознающим, и что-то важное для себя понимающим… Это вот посасывающее движение губ и осмысленный взгляд идиота.
Еще поклонники красоты обожают науку как средство сродства с природой, как способ теснейшим образом проникнуть во все ее тайны, все ее щелки, заполнить собой все естественные пустоты и стереть все белые пятна на поверхности земли. В этом стремлении я угадываю нечто похожее на страх перед бесплодием, на смертельный марафон сперматозоидов к овладению яйцеклеткой. Из осознания бесконечной сложности проникновения отдельно взятого сперматозоида по извилистому внутриутробному пути рождается понимание необходимости ежедневного упорного труда на благо человечества и науки в целом…
Я не считаю, что красота спасет мир. В городе на болоте, в непогоду и сырость, в банках и склянках хранятся заспиртованные зародыши. В этом постоянстве, в этой неподвижности формалина – истинное и пока еще никем не превзойденное достижение Петра Великого.